на главную "БОГИ НЕ ЗАСЧИТЫВАЮТ В СЧЕТ ЖИЗНИ ВРЕМЯ, ПРОВЕДЕННОЕ НА РЫБНОЙ ЛОВЛЕ."
на главную
Наверно у каждого из нас был в свое время наставник, который к рыбалке нас пристрастил, опытом поделился, уму-разуму научил. У кого дед, у кого отец, у кого товарищ старший. Так вот, чтоб мудрость эту, да навыки стариков наших сохранить, да молодым рассказать, памяти и мудрости их и посвящен этот проект.........>>>
О сайте и Товарищах
Лица Товарищей
Трофеи Товарищей
Отчеты
Рассказы, байки, стихотворения.
Секреты Ферапонтыча
Приметы Ферапонтыча
В народе говорят
Фотоотчеты
Проекты Товарищей
Почитаем.
В.Г. Короленко. Река играет
Две рассказки. В.Пеньков.
Еще рассказки от В.Пенькова
Книга
Ветлужская панорама
Завалинка
Всякая нужная мелочь
ФОРУМ
Журнал 'Диалоги о лодках'

Ветлужская панорама

 Ветлуга - река чаек, лесных дебрей, плотовщиков, легенд и сказаний о дивных дивах, озерах, кладах...  

Как теперь там, "В лесах" (имеется в виду известный одноименный роман П. И. Мельникова-Печерского.- Сост.), что сталось с этой так тепло прижившейся в сознании стороной, где из ущелий просеков с курящимися от молний соснами выходят на уютные ягодные полянки бабушки-задворенки с берестяными пестерями?

 Широкая, светлая река рассекает видимую мне землю на две половины. Одна - это красные горы с соснами, с зарослями пихт и малины, с чистыми студеными ключами. На горах, за соснами - сжатые лесами поля, селения, моторы, гудение проводов.

 Другая половина - заречье. Там, за выбеленными водой и солнцем песчаными отмелями и просторной поймой - далекая даль холмистой тайги с озерами, болотами - пристанищем многих еще и теперь медведей, лосей и лесной птицы.

 И все тут бок о бок. Смело и широко шагающая культура и почти нетронутая природа.

Из окна я вижу иногда мирно пасущихся за рекой лосей и березы, густо облепленные тетеревами, и редкую зимнюю ночь не подойдут к моему дому голодные скитальцы - волки. Стая моих псов поднимает тогда неостановимый лай, и волки всполошно бегут, оставляя в лунную ночь черные следы по снегу.

А под утро, когда на небе блестит еще нож месяца, я иду по волчьим следам, и если они поведут належку,- спускаю со сворки своего гончего Гая....

...Вот что было вчера, в хороший, по-моему, декабрьский день.

День начался скучноватым утром, без розовой зари. С ночи выпала мелкая ровная пороша. Дорога еще не закатана санями и безлюдна,- на ней хорошо видны следы волка-самца.

Я знаю этого бродягу по многим с ним встречам. Он стар. Старики у волков отодвигаются в тень. Отторгнутый от стаи строптивостью и вероломством неблагодарного потомства, горемыка влачит одинокую, неприкаянную жизнь, пробавляясь дворнягами.

На этот раз ночь у волка была добычливой. Его след привел нас с Гаем к недоеденной собаке, от которой волк сытым шагом пошел по зимней санной дороге в теплое болото к бору. По его следам пошли и мы с Гаем.

Гай - багряный выжлец от кровей тех гонцов, злоба и нестомчивость которых вызывают у нас теперь изумление и неверие. На людях Гай покорен, ласков, застенчив, но лисицу и волка он преследует самозабвенно, не зная усталости.

Навстречу нам едет с возом сена знакомый, многодетный лесник с ближайшего кордона. Лесник очень общителен и немножко грешит велеречивостью и склонностью легко переходить от дела к безделью,- недугом обычно непритязательных сердечных людей. Опасаясь, что лесник остановится "подводить базу" - тогда прощай и сено и охота,- я поклонился ему, не раскрывая рта.

На кривой лесной дороге с неразвеянными еще запахами сена постепенно стихает шорох саней, кашель коня и понукающий крик лесника. Пугливый и зябкий, лес стоит в неподвижном дыму, точно дремлет под серым небом. Полусонная, ленивая волчья поступь откалывается от дороги и идет в темный остров.

Я отстегнул сворку. Гай, помахивая гоном, красиво, как это умеют выжлецы на доборе, весело и ходко пошел по волчьему следу.

Следы волков вызывают почти у всякого человека не всегда объяснимое чувство щемления, тоски. Когда Гай скрывается в молчаливой чаще, у меня не выходят из головы опасения о возможно печальной судьбе одиночного гонца. Кабы знать все наперед...

А лес стоит белый, немой и тайный, и хоть бы какой-нибудь успокаивающий сердце звук... Где-то тревожно застрекотала сорока и это стрекотание только подчеркивает глухую тишину.

И вдруг! Вдруг лес ожил. Он отряхнулся от тоскливой дремоты, вспенился и просветлел.

Его разбудил породный, пронизанный тревожной радостью, лай. Сначала редкий и робкий, потом густой и гневный.

Волки не любят сплошных боров. Они уводят, случается, гончих иногда далеко в бор, но непременно возвращаются к дорогам и своим входным следам. В лесу одиночке волку некуда деваться от доброго красногона.

Я занял удобный лаз у дороги; ждать здесь волка уж так-то хорошо.

И день хорошеет, разведривается и улыбается милой, совсем незимней улыбкой. Небо синеет проталинками в тонких, точно исстиранных облачках. Через пахнущую кипарисом мозжуху я вижу пеструю от теней дорогу и порхающих на ней пунцовых снегирей. Нежно свистят синицы. Воздух прозрачен и чист, и каждый' звук в нем разносится с поражающей четкостью.

 Голос Гая двоится эхом. Он то приближается, то удаляется так, что минутами я не слышу его совсем. Волк кружит по кочковатым заболоченным мелочам, затаивается в них, возвращается на свой след, петляет, как пьяный.

Выжатый из крепи, волк вывалился на дорогу и, низко опустив голову и полено, потрусил по ней неутомимой трусцой скитальца. Приближаясь ко мне, волк желтеет, будто ржавеет. Сильный, по своему собранный и ладный, зверь на свободе красив и статен.

Он уже мой. Ему осталось пробежать сотню шагов, перейти желобок лесной речки и...

Далеко на дороге появился ахающий Гай. Волк на секунду приостановился, замахал к речке, спустился на лед и стал мне невидим: должно быть, он там затаился... Прождав так несколько секунд, я подбежал к берегу и шагах в полутораста увидел бьющегося в воде волка, его отчаянные попытки выбраться из полыньи. Лесная речка не замерзает на быстринах даже в самые лютые морозы. Волк с дороги свернул на ночной след лисицы, пошел по нему, но тонкая корочка рухнула, и зверь был затянут под лед стремительным течением.

Волк погиб молча. Лесная драма. Ее неожиданность вызывает у меня чувство глубокой грусти. Подавленный, стою я над волнующейся полыньей с белым заплесканным порогом. Вода звенит тонко-тонко, играя льдинками.

Потускнел, будто провинился, день. В нем вдруг угасли радости. Даже дивная шалость природы - редчайшей красоты яблонька, сделанная из осинки меланхолическими снегирями, не вызывает у меня радостного изумления.

На дороге фырканье и топот лошади. Это возвращается домой лесник. Привязав лошадь к дереву, он подошел ко мне.

- ...Утонул! волк утонул?! а не ври-ка ты. Как это волк может утонуть? - Лесник смотрит на меня, забывая прикурить от сгоревшей до пальцев спички.

 Я показал ему на след, и он прошел по нему до полыньи.

 - Все точно! У него наверно того... заплёт в голове на почве выстрела, ты его пугнул? Ну и чудо, на всю планету единичный факт. Оказия. Ты заметь, сколько волки дичи изводят, не касаясь продуктивности животноводства. Зимы две назад и у меня волк Тяпку стащил. Не этот ли, не обратил ты у него вопрос на инвалидность уха? А то я одному ухо отшиб. Влез в капкан... Подошел я, глазищи - ватник прожгёт! зубы, там, и все обличье - держись дальше.

Я поспешил маленько, не обдумался, форсировал в упор головы, и ухо напрочь. Ну, свалился он, гляжу, вроде дошел. Так и привез его домой на лыжах, бросил в простой прируб. Оснимаю, мол, утром и в пушнину - получай Иван пять сот. В дому солнышко не заходит... Голозадники-то, ребятишки, смотреть на волка: дверь на месте не побывала. Это им - фильма: гляди сеанс без марки. А волки не в каждый текущий момент в дому бывают. И баба моя на радостях разливается. Женский пол, знаешь, в какие мечтания может вдаваться, когда у них копейка в кредите заведется: и то, и сё... и на оболочку штапель, и радио "Тулу". Уважаю я, когда у моей супруги интерес в жизни взыграет, в радости баба на весь свет светит. И я вроде, молод ею, разуваюсь - пою, слова разные авторитетные высказываю: давай, мол, давай, Дуняшка, планируй на полный тираж, в разрезе научного быта. Ладно. Уснули, а только утром-то смотрим, окошко в прирубе как есть все высажено. И волк - прощайте, ласковые взоры... Всякие осечки в жизни переживаются, а уж тут поскрипел я зубами. Слез по этому, по самовольно по ушедшему волку и не знаю сколько пролито. Так-то... Покурили мы с тобой, погуторили, пора и ехать. Добычу-то когда будешь выручать? Дело-то ты вроде бы и сделал, а результату счет - ноль. Может, сейчас думаешь, так давай помогу, а то время скоро волкам выть.

 С лесника точно ветром сдуло смешинку и недокучливое впрочем "красование". Недолго подумав, он осмотрел лед, срубил я очистил несколько осин и берез, и уже по началу его работы я поверил в сомнительный, мне казалось, успех "спасения" волка.

А русского человека стоит посмотреть и в радости, и в беде, и в труде. Лесник, как это умеют только ловкие на руку, с красивой ухваткой умельца и обиходной грубоватостью "организует епрон", И в руках у него все так и поет. Меня тоже захватывают его рискованные, удальские, полные расчетливого лукавства движения.

- А ведь это одноухий! Заметил ты - одноухий, - ненужно громко и ликующе кричит мне лесник, когда поднятый было на лед волк соскользнул с деревянных крючьев и снова скрылся в воде.

Вытащенный на берег, еще не закоченевший матерый волк будто вздохнул, провисая в оседающий под ним снег. Одноухая голова его кажется непомерно большой и уродливой.

- Он, он самый. Вот так и довелось свидеться. Ножик-то есть? Давай, я всякую дичину обряжу - поискать такого мастера. Волк что - минута время, а я и другой, имей в виду, какой ювелирный ремонт, пожалуйста, замок портфелю, будильник, кадки...

Снимать шкуру мы не стали. Волка я уступил леснику. Неожиданно смущенный и без угодливости обрадованный, он категорически долго отказывается от "нефактического трофея", затем нехотя помог мне поднять на сани тяжелую тушу, и, тепло простясь, тронул застоявшуюся лошадь.

- Ты, чай, не собьешся? - кричит он уже на ходу, - а в случае чего вон тебе прямой азимут: иди на Медведицу. Так и иди...

Уже вечер. Такой хороший, что его не печалит даже тоскующая в бору желна. Небо расцвеченное и чистое. По нему полыхает золотой пожар. С заиндевелых берез падают вниз, точно подбитые неслышным выстрелом, черные тетерева.

Свет дня меркнет. Мы бредем с Гаем на яркую россыпь звезд - Большую Медведицу.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

... Около двух месяцев плывем мы с верхов Ветлуги.

К закату солнца вытащили байдарку на выбеленный дождями и солнцем песчаный берег, раскинули палатку, развели костер.

Ни людей, ни жилья. В любую сторону - леса, леса с их удивительной тишиной и предосенним очарованием.

И вот, в тот час, когда солнце ушло на покой и низинки закурились туманом, наше внимание было привлечено стаями крякв. Откуда-то из-за бескрайних лесов, через нашу стоянку, неслись сотенные косяки птиц. Стаи шли в "горьнюю" сторону, к залесным холмам и полям.

А утром, с восходом солнца, утки летели обратно, в леса. И снова мы любуемся летящими уже не стаями, а вразнобой, кряковыми. Покружив где-то в видимом нам небе, утки стремительно падают за лесом, как будто и не очень уж далеко. Однако, когда я попытался было отыскать места, где присаживаются утки, я заплутался в водных логах и таких зарослях осок, что вынужден был с сожалением вернуться к лодке.

Не спеша едем снова мимо крутого кустистого берега, задрав головы в небо: кряквы все летят, летят...

- Утками интересуетесь?! - неожиданно раздается с берега густая октава. В прогале кустов стоит сивый старик-великан. Мы и уток забыли, глядя на него: вот так кряж...

- Да,- говорю,- много тут у вас уток. Куда это они садятся? Я так и не дошел до них, запутался. Перемочился только даром.

- А, и зря пытался! Вылезай-ка лучше, пропихивайся вот сюда в ручей. Свожу, потрафлю. Уток тут тыщи.

Но остаться мы не могли: время было учтено до минут, а сердце мое приросло к этим местам. В плену огромного города то и дело я вспоминал их и грезил ими, пока, наконец, мне снова недовелось побывать здесь.

Сентябрь, бабье лето, тихая грусть увядания. Заплетенные паутиной травы, кумачевые зори, шелест нарядных листьев под ногой путника, пора птичьих сборов к отлету,- милые сердцу дни, когда неистовые осенние ветры еще не выдули из золотых лесов уютные грибные запахи.

Сентябрь, а день совсем летний. С утра сеет мелкий, "пыльный" дождь. Меня и стайку говорливых, закрытых от дождя мешками, босых "шипижниц" перевез через Ветлугу уже сильно посеревший, знакомый старик. Бойкие на язык бабы потихоньку называют старика "гнетуном" и проникнуты к нему явным недружелюбием. Мне так и не удалось переслушать смешные и печальные рассказы попутчиц о лени и скупости моего шефа.

Одноглазая, бревенчатая лачуга старика обвалена сверху землей, с нее свисает космами бурьян. Внутри хибарка закопчена до блеска. На стенах мотки сетей, связки вяленой рыбы и густой дух плохо содержимой псарни. По слепому стеклу окна шелестят золотые шершни. Только дверь хороша: на прочной скобе висит несокрушимый замок. У стены, ничем не укрытый, пляшет клочкастый, голодный Руслан. Хозяин привязал его на телефонный провод и, лукаво преувеличивая агрессивность славного пса, предупреждает меня быть осторожным.

- Как же ты здесь поживаешь? - По обычаю всех странствующих, мы выпиваем по чарке "со встречей". За стеной льет разошедшийся к ночи дождь и усиленно скребется Руслан. Сначала я вижу мелькающие под стеной черные лапы и грязный кончик носа. Поощренный колбасой, Руслан перекрывает все землеройные норы, и к моему боку вылезает умильная мокрая морда. Захлебываясь булкой и неописуемым собачьим счастьем, Руслан исчезает в яме...

- Хорошо живу... Подрылся, сволочь! Это ты его наманил, да балуешь. Собакам грешно хлеб травить.- Руслан снова осторожно вылезает из норы. Не одобряя моего еретичества, старик заткнул дыру музейным валенком невероятных размеров, разбитым и изъеденным точно проказой.

- Сытно живу, слава богу. Пока вода,- баканы ставлю: платят. А тут рыба, озера запираю... Опять же ягода, грибы. Все в деньгу обращается, а то как же? Ну, только неразменная моя кассыя - перевоз. Хоть он и не на большой дороге, а поди-ка, обойди к казенному: крюк... ну и сворачивают ко мне. Нынче народ пошел скорый, на ходу жуют, а я на эту прыть по рублику, по два накидываю. Иной покукует, покукует, пожмется да и подает. А я что,- силом не неволю. Ночевать-ни-ни! Пугаю... Вот, погляди. - В поздних сумерках старик зажег коптилку и поднес ее к висящему на потолке большому темно-серому шару и стукнул по нему ногтем. Шар загудел и из него посыпались и залетали, стукаясь о стены, встревоженные шершни.

- То-то! и ты труса пустил. Видал,- как жолуди! а ты пригнись: на полу осы не очкалят. - Колдун оставляет в мигушке малюсенький оранжевый огонек и, смеясь, укладывается вдоль стены и вскоре перестает отвечать.

А я не засну... С потолка на меня падают холодные капли, и из головы не выходит этот алчный старик с его страшной жизнью. В "горах" у него "обрядный" дом, а здесь он торгует гостеприимством и совестью. Плата за перевоз - чистый разбой, добродушные и незлобивые ветлугари поневоле мирятся с ней. Так и живет этот неопрятный старик с каменным сердцем.

Чудом уцелел я от осатаневших блох и, промокший до самого сердца, ушел утром за километр, в построенный колхозом для косцов дом, оказавшийся очень удобным. Там было сухо, свободно. Ночевавшие в домике женщины уже ушли собирать плоды шиповника; на лужке, у самого порога, еще тлел и дымился костер.

День распогодился. Рассказы старика, многолетний опыт блуждания по дебрям и упорство помогли мне к вечеру этого дня отыскать так давно лелеянное в мечтах утиное озеро - Кочи. Мне и теперь жутко вспомнить, как добирался я до него...

Зеркало озера - в изумрудной раме телореза. Местами он оттесняется к осоке, к хвощам, кустам ивняка, рогозам и ситникам, но больше лежит широким ковром. Природа затейлива: по озеру живописно раскиданы лужайки водяного лютика, круглые листья водокраса и заросли утиной каши - рдеста. В проранчиках и идущих от них поличках - уже краснеющие листья кувшинок и сплошная риза ряски; весь видимый мне берег "разрисован", запорошен пухом и перьями уток. Всякий, вероятно, человек стоял бы так, затаив дыхание, очарованный величием и красотой озера, с опрокинутыми в нем грядами сумрачного бора и где-то сливающимися с водой и небом, будто задымленными светлыми нёкосями.

На "стекле" озера, на засиженных гладких кочках сидит и плавает отдыхающая утка.

Наметив место, где будет удобно спустить лодку-надувашку и сидеть на ней зорю, я удалился от озера по долинке с тальником и, полный радостных надежд, вернулся к стоянке.

Жар и ветер костра качает на кольях мою одежду и гонит из нее клубы белого пара, чайник клокочет и плюется, взрывая седой пепел. Домик стоит на взлобке. Кругом озерки и луга с редкими вековыми соснами; из-за стены тальника и зарослей шиповника виднеется серебристая от блесток Ветлуга, и как хорошо тут без этого коптящего старика...

День тихо угасает. Отдохнули и ушли к домам женщины, нагруженные котомками с шипикой. Я жду, когда полетят утки. И вот там, где упало солнышко, на розовой заре появляется вдруг темное облачко; оно быстро надвигается, и я вижу над головой четкие силуэты черных уток. Некоторые птицы еще не приладились к строю, они как-то шумно вспархивают, точно отряхивают приставшее к их крыльям золото зари. Утки не окончили своих дневных разговоров, и я долго слышу и его, и удивительно мелодичный свист их крыльев.

Спать, спать! Я укладываюсь в надутую лодку и вдруг вижу на чердаке, у застрехи, два зеленых огня. Что это могло быть? Сова? Осветив загадочные фары, я увидел пестрого кота. Наверно его забросили. Худой и "деморализованный", он долго не доверяет мне, а вскоре уже ищет мои руки, лицо, мурлычит с усердием стосковавшегося по настоящему делу старателя и мешает мне спать. Утром он провожает меня, плачет и, жалкий, сидит на тропе, брезгливо отряхивает замоченные росой лапы.

Озеро... Вот какое оно утром! Тихое, спряталось в тумане так, что, его и не узнаешь, а запахи в осоке почему-то напоминают мне кабанью тропу в камышах. Но кабанов тут, я знаю, нет.

Надувашка,- какая это удобная для охотника посудина! Стрелять из нее можно только сидя, но уж сидеть в ней или спать прямо на воде - чистое удовольствие.

Уток еще нет. Сейчас наверно уже восходит солнце. Все залито туманом, точно молоком, но над самой водой "молоко" дымит, кое-где завихривается и качается вместе с водой от всплеска рыб. Туман редеет, и озеро становится все шире, шире...

Какая же, однако, тут рыба? Должно быть, очень большая: бултыхнется и лодку качает, баюкает волна. Не догадался я спросить о рыбе старика. Кто-кто, а он-то всю подноготную тут знает.

От нечего делать я разбросал вокруг взятую с собой еду и с удовольствием наблюдаю заметное оживление рыбного населения.

А вот и утки!.. Они сегодня совсем другие, точно заново выкрашенные, пестрые, светлые, посеребренные солнцем.

Нарядный селешок падает от выстрела в траву и лежит среди нее точно вдруг распустившийся цветок. И мне уже не до рыбы: утки летят непрерывно. Облетев по кромке озера, они шумно присаживаются далеко от моей засидки, за выступом леса, но их и здесь столько, что я стреляю на выбор, только селезней. Стреляю много и, как во всю свою охотничью жизнь, зачем-то горячусь, пуделяю, хоть и не часто.

Часам к девяти лёт кончился, хотя над лесами долго еще мечутся и одиночки, и стаи. На пороге дома меня встретил вдоволь познавший горечь одиночества, обрадованный кот. Он не дает ступить шагу, крутится около и готов, кажется, зажигать спички. А день снова хороший. Отдохнув, я собрался навестить старика и расспросить его о рыбе в озере.

- Слышал, слышал твою пальбу, настрелял ли? - Гнетун стоит по колено в водной яме и вычерпывает пригоршнями замоченные в ней грибы-солюшки.

- А-а? Вот как! Чудак, как не быть в таком озере рыбе. Там линь да карась. Не бывало ни сетей, ни уд,- иным рыбам, может, по двести, али больше годов веку...

Кажется, только дети да охотники такие титаны по части нетленной веры в сказки, немыслимые удачи и ситуации. А потом эти "двести лет"... Поймать линя, который помнит Азовские походы Петра... Взбудораживший меня старик "подал" мне за двух селезней леску и спичечную коробку червей.

Я тороплюсь к жилью, чтобы сделать удилища. Около меня катается и прыгает Руслан. На шее у него обрывок узластого провода; он сорвался с привязи и не знает, что делать с обуявшей его радостью. И вдруг он залился лаем на тропе: я понял, что Руслан преследует ожидавшего меня кота, и не беспокоился, зная, что кошки умеют спасаться от собак. Но вот из открытой двери дома выскочили кот и Руслан... Пока я бежал к свившимся в клубок животными жестоко отпихнул ногой пса, кот был растерзан и конвульсивно вытягивался на тропе. Милый кот, как это неожиданно, быстро и печально: был - и нет.

Оставаться здесь я не мог. Забрав скарб и харч, ушел искать нового пристанища где-нибудь поблизости к озеру. За мной долго полоскался в бродах и поскуливал удивленный обидным невниманием к нему Руслан.

Обходя предполагаемые границы озера, я нашел луговину с тремя стожками сена. Косили здесь недавно, место было обжитым, и я приютился тут.

От стожка к озеру пожня переходит в нёкось и топь. Светит по-летнему солнце, небо бирюзовое, глубокое, облака по нему плывут легкие, веселые, и паутина, паутина в удивляющем обилии. Непрерывный лёт уток. С этой чистинки видно, как они опускаются в неизвестные мне озера, которым едва ли знает кто-нибудь счет. И днем, и особенно вечером я мог бы, не отходя от стога, расстрелять многие десятки патронов.

А на Коче такой же, как и вчера, шум. Утки после меня снова собрались на озере. Близко к заре они трудятся к его середине и, как одна, поднимаются на крыло. Стая за стаей, сделав круг, птицы исчезают за лесом.

И снова ночь с ее шорохами в чащах, безветрием и звездами. Чуть-чуть зажелтело на востоке небо, а я уже сидел на озере, в туго набитой сеном лодочке. Затемно еще начали бултыхаться рыбы, качая лодку и лежащие на воде удилища. Не шевельнет... Беленькие палочки-поплавки недвижно лежат в окнах между лопухами, и я постепенно утрачиваю рыболовный азарт. Где-то за спиной у меня, хлюпая жижей, бродят лоси: они приходят кормиться по ночам какой-то водной, растительной едой.

А в лодке так хорошо! Тепло, мягко, точно в постели н... я проспал рыбалку. Забылся хорошим сном, а когда открыл слипшиеся глаза, увидал плавающих близко уток... После дуплета озеро закипело, точно по нему прошел ураган с градом. Сколько же поднялось утки! Полетав где-то, они шумно присаживаются на залитое солнцем плесо, снова взмывают, налетают на мою засидку, подставляя под выстрелы выпуклые грудки.

У меня еще оставалось несколько патронов, но у одной гильзы оторвалось донышко, и ружье не закрывалось. Побившись с ним, я вспомнил об удилище: из него можно сделать шомпол и вытолкнуть гильзу. Вот тут-то я и обнаружил, что удилищ на месте нет. Утки меня не занимали, я плавал кругами, заглядывая в травы, где могли бы застрянуть длинные палки с лесой: там наверно "тот" линь или карась, "который"... Если писать правду, крупных линей и карасей ловить на уду мне не приходилось, и понятно, как я искал исчезнувшие уды. "Почему я не привязал их"... Но я все-таки нашел: толстый конец строганой березки белеет в полуметре от поверхности. Я его осторожно достал, потянул к себе. Нет, масса пассивная, неживая, "наверно пучок трав"... Но на леске была рыба, я увидал ее вдруг, большую и черную. Она отделилась от трав и заходила, упруго нажимая на конец сырого, податливого удилища. Дышал ли я в это время,- не знаю, я только помню, как млел и терял сердце, как ходила и кружилась за рыбой легкая лодка. Снасть у меня ребячья, ненадежная. Будь бы я здесь с жилками и катушками,- был бы другой разговор...

...Наконец я вздыхаю с облегчением и смеюсь, радуюсь: холодный, скользкий великан-линь лежит у меня в ногах, он пружинится и вздрагивает. Чтобы он не выпрыгнул из лодки, я завалил его сверху селезнями.

Искать в таком большом и травянистом озере удилище не легче, чем иглу в стогу сена. Вторую уду я так и не нашел, хотя и проехал все озеро. Это было жаль, как жаль и расставаться с этим чудесным озером. Но делать здесь уже нечего: поохотился я удачно и памятно и побывал там, куда так давно хотелось.

Весь багаж я перенес к реке, на высокий берег Ветлуги, откуда открывается обворожительная панорама живописного плеса и поймы правобережья. Линя я отпустил на кукан и любовался им с крутояра, пока кипятил чай и отдыхал. Линь уткнулся в берег и должно быть спал: утро ему выдалось хлопотное...

А багажа у меня скопилось много. Три десятка селезней... с такой ношей далеко не уйдешь. День, правда, очень тихий и ехать по течению в надувашке хорошо, но поднимет ли она вес почти что двоих людей?

Превосходно подняла. Плыву не прытко, но зато лежу, наслаждаясь дымом папиросы и волшебным даром осени - золотым днем, его грустью и обаянием, - плыву мимо склоненных с яра дубов и пунцовых рябин. И, то отставая, то обгоняя лодку, плывут расцвеченные листья и черные паучки с белыми парусами - паутинками. На сухое весло присела отдохнуть уставшая от ноши, желтая от пыльцы последнего медоноса, пчелка, и, может быть, пчелка немножко и виновата в том, что человеку становится иногда так удивительно и так необъяснимо хорошо.



Спонсоры: